В преддверии Дня Воздушно-десантных войск мы вспоминаем тех, кто с честью исполнил свой воинский долг, проявив мужество, стойкость и беззаветную преданность Родине. Истории героев-десантников — это пример самоотверженного служения Отечеству, силы духа и верности боевому братству. Зеленоградец, Герой Российской Федерации, легенда спецназа Тимофей Растренин — один из тех, чье имя навсегда вписано в историю нашего города.
После окончания 9 класса в 2014 году Тимофей посвятил свою жизнь служению Родине. Окончил Кадетский пожарно-спасательный корпус Академии гражданской защиты МЧС России. В 2021 году с отличием завершил обучение в Рязанском высшем воздушно-десантном училище на факультете спецназа. Служил в отдельной бригаде специального назначения, участвовал в значимых операциях, был удостоен множества наград, среди которых: медали «За боевые отличия», «Суворова» и три Ордена Мужества.
Сегодня, по многочисленным просьбам читателей газеты 41, начинаем публиковать полную версию его рассказа Прорыв, подготовленную отцом Тимофея Олегом Валентиновичем, который в сокращенном варианте был опубликован в №4 газеты 41.
***
На место приехали почти затемно. Солнце уже скрылось за деревьями видневшихся вдали посадок. Лишь высоко над горизонтом еще поблескивали запоздалые багрово-красные отсветы. Быстро спешились. КАМАЗ, обдав всех сизым выхлопом и натужно урча дизелем, сразу же ушел в ночь. Наступила звенящая тишина. Лишь изредка посверкивали еще не угомонившиеся от дневных забот местные пичужки. Разведчики после тяжелой дороги, зябко поеживаясь, переминались с ноги на ногу и настороженно осматривались по сторонам потрепанной сельской улицы, тихонько гадая, в каком из домов они будут обитать в ближайшие несколько дней.
Тем временем Шелест обменялся паролем и коротко переговорил с проводником от штаба стоявшего здесь мотострелкового батальона. Затем он повернулся к бойцам, показал рукой на каменный дом из красного кирпича еще дореволюционной постройки и со словами: «Парни, занимайте подвал, ждите меня, в доме никто не живет, контролировать подходы» быстрым шагом вместе с провожатым направился на северную окраину села.
Разведчиков перебросили сюда для усиления пехоты. В это время противник, пользуясь значительным численным превосходством, пытался проводить наступательные операции с целью создания прорывов фронта с перспективой глубокого охвата наших группировок. Поэтому для повышения стойкости и управляемости войск в обороне командование приняло решение «посадить» спецназ вместе с мотострелками.
***
Пока шли к штабу, Шелест успел отметить, что село изрядно побито минометами и артиллерией, однако часть домов оставались нетронутыми, в некоторых из них даже стекла были целыми. «Как-будто стрельба велась выборочно, по отдельным домам, по наводке», – подумал он.
Каково же было его удивление, когда он увидел свет в окнах ближайших домов. «Это что за сигнализация такая?» – обратился он в недоумении к проводнику. «Да, там еще местные живут, не хотят эвакуироваться. По всему видно, что они нас регулярно сливают немцам, но командование с ними ничего не делает. Говорят, они наши…» – пожал плечами солдат и кивнул в сторону полуразрушенного каменного дома: «Вам сюда, комбат в подвале».
«Часовой, три семерки, пропусти. Это разведка», – сказал он темному изваянию в накидке и с автоматом на изготовку, неожиданно появившемуся в проломе стены дома, и ушел.
«Ух ты, устав караульной службы в действии. Неплохо», – восхитился Шелест, нырнув в темное пятно подвала.
***
Спустившись вниз по крутым ступенькам, он оказался в достаточно светлом и просторном помещении. Его обдало теплом и каким-то домашним уютом. «Как будто домой попал», – мелькнула у него шальная мысль. Это и был штаб батальона.
Его встретил комбат, уже немолодой, седоватый в висках и с бесконечно усталыми глазами майор. Шелест мгновенно прочитал на его лице справку-объективку: «В прошлом кадровый офицер, отличник, подавал большие надежды, уволился в перестройку, теперь доброволец, разгребает недоработки армейской системы за все эти годы и уже перестал удивляться произошедшим изменениям в нашей армии…»
Он представился, доложил о своих задачах. Майор пожал ему руку и пристально посмотрел на него, старясь по внешности, по ответному взгляду сделать заключение о его пригодности к военному делу.
«Взгляд преподавателя, – слегка улыбнулся Шелест. – Смотрит, будто хочет понять, на какую оценку буду претендовать. Как в училище на экзамене».
Подошел начальник штаба батальона, майор. Седина в висках, на лице безысходная утомленность и такой же, как у комбата, внимательный взгляд глубоко посаженных добрых глаз.
«Тоже из бывших кадровых», – отметил Шелест, пожимая руку начштаба, и с надеждой подумал: «Неужто повезло, и обойдется без современной солдафонской специфики – «я начальник, ты дурак», может, все по делу будет. Хотелось бы не ошибиться».
***
Комбат подвел его к столу, на котором лежала рабочая карта, взял карандаш и стал показывать обстановку.
«Оборона батальона выстроена вот по этой линии системой ротных опорных пунктов, которые удерживаются взводами неполного состава потому, что в батальоне всего 67 человек. Это вместе со штабом и медпунктом. Даже роты полной нет. Между опорниками стоят заграждения. Огневой контроль имеется везде, но все это слабо, недостаточно. Многослойного огневого поля нет. А для усиления мало средств, – майор поводил карандашом на карте и выразительно посмотрел на Шелеста. – С артиллерией и минометами работаем через мотострелковую бригаду. Такое себе занятие. В общем, артиллерии у нас тоже нет, и рассчитывать на нее не приходится, – нахмурился комбат. – Командно-наблюдательный пункт батальона находится здесь. Если война начнется, то бежать надо сюда, – он улыбнулся и указал на карте карандашом точку. – Резервов у батальона нет никаких. Вот ты, со своими разведчиками, и будешь моим резервом. Во всяком случае, пока».
«Как же так получилось, что батальона нет? – удивился Шелест. – Мне в штабе бригады довели, что здесь стоит полноценный батальон. А тут и четвертой части от него не наблюдается. Да немцы проткнут оборону, как шилом в масло. Чудес не бывает, какими бы героями не были наши пацаны, если один боец обороняет своим автоматом 40-50 м фронта, даже боевой устав вспоминать не надо. А командование, что себе думает?» Теперь уже он выразительно посмотрел на комбата.
«Да, здесь все просто и одновременно сложно, – усмехнулся майор. – Когда немец попер, сюда согнали кучу подразделений по 4-6-8-10 человек с разных полков и бригад. И какое-то время батальон был действительно батальоном и по численности, и по огневым средствам. Но как только на фронте наступило затишье, начальники рангом повыше начали потихоньку возвращать своих бойцов и командиров обратно в части. С ними уходили и техника, и огневые средства. Так исчезли взвод БМП, огнеметный взвод, противотанковый взвод с «Корнетами» и «Фаготами», минометный взвод. И я ничего не мог с этим поделать. Докладывал наверх, и не один раз, бил тревогу, пока по шапке не дали за распространение панических настроений. В итоге имеем то, что имеем, – развел руками комбат. – Что касается «шилом масло», то ты прав, безусловно. Без значительного усиления батальона огневыми средствами противник нашу оборону проломит за час-полтора. Это максимум. И никакие резервы не успеют к нам выдвинуться. Только большие потери получим – вступать в бой с ходу, по частям, так себе вариант, – помрачнел майор. Видно было, что он еле сдерживается от эпитетов в адрес командования. – И да, вот еще что важно, – продолжил он. – Штатных подразделений связи в батальоне тоже нет. Он сводный. Своих раций у взводов и отдельных групп имеется крайне мало, а там, где они есть, солдаты толком не умеют ими пользоваться. В результате налаженной связи между подразделениями и устойчивого управления ими, по факту, мы не имеем. Это надо признать. Как следствие, действительно реальной и оперативной информацией, что и где происходит, мы владеем не в полной мере. Это если мягко сказать. И в случае большой войны будет неразбериха и хаос. Со всеми вытекающими. Поэтому, Шелест, мы твоих разведчиков раскидаем по опорным пунктам и через них организуем управление взводами. Связь во взводах с отделениями, учитывая их разбросанность по фронту, они наладят сами, исходя из наличных радиосредств в каждом взводе. Если что, поможем. Надеюсь, они смогут это сделать. Выдели наиболее толковых. Остальные – составят мой резерв с тобой во главе», – закончил комбат и грустно улыбнулся.
Шелест, не на шутку встревоженный от увиденного и услышанного, нашел в себе силы подавить эмоции: «Что касается связи, то у меня в группе каждый боец имеет рацию. Правда, все, кроме двух станций, гражданские. Но в ходе непосредственного боя все равно работаем открытым текстом. Один связист с «Арахисом» – будет в штабе батальона, еще три – при командирах взводов. Все четверо будут держать связь между собой и со мной, а с отделениями внутри взвода – через командиров отделений. Нужно только обеспечить их рациями. А все остальное мы наладим. Для страховки в каждый взвод направим еще по одному бойцу с рацией, так, на всякий случай. Кроме того, предлагаю провести ревизию наличных средств радиосвязи по всем взводам и перераспределить их по отстающим в этом отношении отделениям. Связиста, который будет при штабе, я пришлю. Он же поможет грамотно выстроить сеть связи и распределить радейки».
«Разумно, принимается, – кивнул майор и вернулся к обстановке перед фронтом батальона. – Итак, продолжаем. У неприятеля отлично работает артиллерия и минометы. Бьют точно, корректировку огня проводят быстро, нам до такого далеко. Летают «птицы». Наблюдают. Так что днем по позициям и в ближайшем тылу почти никаких передвижений быть не должно. Иначе, сразу же следует удар. Что в данный момент делается у противника, мы достоверно не знаем. Там у него кто-то куда-то перемещается. Техника шумит по ночам. Мы это слышим даже в окопах. Плохо, но слышим. Он явно что-то замышляет. Но сейчас мы слепые в этом вопросе».
«Было бы хорошо разобраться с этим. Сможешь сделать, разведка?» – закончил комбат и глубоко заглянул Шелесту в глаза. «Прям как на допросе», – улыбнулся тот про себя, внимательно посмотрел на карту, намечая глазами примерный маршрут, и ответил: «Не вопрос. Сделаем. Как только начнет светать, так мы и пойдем. Район для нас незнакомый. Постараюсь за сутки управиться. В течение часа пришлю бойца со связью, остальных после задания…» «Принимается, – кивнул комбат и еще раз пристально глянул на него. – Ну, с Богом!.. Вернуться вам…»
***
Шелест вышел из подвала и неожиданно оказался в белесом сумраке. Это надвигался туман. Звездное небо почти не просматривалось. Туман медленно вползал во двор дома, цепляясь за часового, за кусты, за деревья, что росли вокруг, за маскировочные сети, укрывающие технику, стоящую под деревьями.
«Только этого нам не хватало. Так и заблудиться можно, – выругался он про себя и бросил взгляд на часы. – Ничего, пока будем собираться и идти через позиции, покажется солнце, и туман сдуется. Сейчас бы своих найти, не заплутать. И дом, и подвал видел только один раз».
Осмотревшись по сторонам, он быстро сориентировался и довольно уверенным шагом пошел вдоль едва проступавших в «молоке» строений. Вскоре показался каменный дом, в полуподвале которого томилась в ожидании его группа.
«Парни, подъем! Есть работа, – скомандовал он с порога. – Идем в район, полностью контролируемый противником. Задача – оценить его силы и средства и вероятные действия. По возможности берем пленного, лучше всего, офицера. Это идеальный вариант. По предварительным данным, немцев там много. Идем на сутки-двое, налегке, без бронежилетов. С собой берем один боекомплект, аккумуляторы к рации, воду, минимум продуктов – шоколад, галеты. Готовность к выходу один час. Каспер, ты со своей радейкой остаешься с комбатом для связи».
***
Пока разведчики собирались, Шелест быстро наметил маршрут, подозвал своего заместителя и бойцов головного дозора. Показал на карте район поиска: «Запоминайте, здесь, здесь и здесь останавливаемся, уточняем маршрут...»
Когда все были готовы, придирчиво осмотрел каждого. Все подогнано, ничего лишнего. Бойцы несколько расслаблены, деловиты, хотя напряжение витает в воздухе. В глазах легкий мандраж и… уверенность в успехе. «Мандраж, это хорошо. Не боится перед боем только дурак. А изменения в бойцах налицо, – с удовлетворением констатировал он. – С каждым выходом парни контролируют себя все лучше и лучше. Что значит боевой опыт. Это дорогого стоит». Скомандовал: «Попрыгали!» – и, убедившись, что никто не «зазвенел», поправил ремень своего автомата, попрыгал сам.
Затем еще раз довел до бойцов задачу, уточнил сигналы взаимодействия, порядок связи, действия при обнаружении противника и неожиданной встречи с ним, порядок отхода и выхода из боя.
Потребовал неукоснительно соблюдать в ходе поиска все меры скрытности: «Обращаю внимание, противника там много. Район для нас новый. Из наших там никто не ходил. Могут быть любые неожиданности. Предупреждаю о бдительности и осторожности при движении. Это особенно касается головного дозора. Турист и Змей, ваша задача – не допустить внезапной встречи с врагом. Если огневой контакт все же состоялся, то вы связываете немцев боем и обеспечиваете прикрытие основной группы, которая уходит на запасной маршрут. Все понятно?» Разведчики усиленно закивали головами. «Хорошо, – заключил Шелест. – Порядок следования на маршруте обычный. Постоянно держать зрительную связь между подгруппами. До перехода наших позиций я иду головным. Учитывая наличие местного населения, идем очень осторожно, скрытно, как будто в тылу врага. Теперь все, выходим». Он выдохнул, внутренне напружинился, отбросил все мешающие выполнению боевой задачи мысли и шагнул в открытую дверь…
***
После подвала прореженный едва заметным ветерком туман охватил разведчиков теплой сыростью и уютом уходящей ночной тишины. На северо-востоке только-только обозначились первые сполохи близкого рассвета, с трудом пробивавшиеся сквозь пелену тумана.
«Отлично, – отметил про себя Шелест. – К восходу солнца успеем пройти наши позиции и подобраться к посадке. И никто и не заметит, как мы вышли. И по зеленке пойдем по светлому. Так надежнее и безопаснее будет».
Разведчики, осматриваясь вокруг и тихо переговариваясь, построились в боевой порядок. Он строго посмотрел на строй. Наиболее говорливые сразу же свинтили громкость. Наступила тишина. Только стрекотали ночные цикады, да попискивали комары. Шелест улыбнулся, перешел в головной дозор и отдал команду на движение.
***
К перелеску подошли, когда солнце встало над горизонтом уже вполовину своего ярко оранжевого круга. Лучи упали на вершины деревьев. Туман начал окончательно проседать и сдавать свои позиции, путаясь под ногами. Значительно развиднелось. На траве и листьях брызнули мелкие искры росы, которые чуть серебрились и тотчас же гасли. Рассыпались новые брызги солнечных лучей и также быстро исчезали. Переливисто защебетали ранние пичужки и соловьи. «Хорошо-то как!» – с радостным удивлением подумал Шелест, оглядываясь вокруг. Он даже зажмурился от удовольствия. – «Война кругом, а природа, как в мирные дни, живет себе и живет!.. Сейчас бы на речку, да с удочкой, да карасей повытаскивать… Эх, война, война…»
***
Разведчики вошли в зеленку. Шелест и головной дозорный задержались, осмотрелись вокруг, насколько позволял бинокль. В самой посадке сквозь высокую траву и мелкий кустарник едва проглядывала тропинка, надежно прикрытая со стороны дороги деревьями и беспорядочным высоким кустарником. «Похоже, по ней когда-то ходили, пока дорогу рядом не наездили», – сообразил Шелест.
«Ну что, Турист, идем вдоль перелеска по дороге или вот по этой тропе? Будет трудно, зато с дороги будем прикрыты. Опять же, в случае чего, фактор внезапности на нашей стороне», – шепнул он, бросив на него вопросительный взгляд. Тот молча кивнул головой. Шелест тихо скомандовал: «Головняк, вперед! Поглядывайте на дорогу. Остальные, соблюдаем дистанцию…», незаметно от всех перекрестился: «Помоги нам, Господи!..» и занял свое место в боевом порядке...
***
Шелест остановил группу. Подтянул тыльный дозор. Внутренний голос подсказывал ему: «Не торопись, до конца перелеска осталось немного, дай людям отдохнуть, осмотрись, там открытый участок, его лучше проскочить отдохнувшими». Бойцы заняли круговую оборону.
Выждав десять минут, он связался с Туристом: «Сходите вперед метров на 100, посмотрите вокруг что да как, только аккуратно, с предельной осторожностью…»
Уже через несколько минут в наушниках раздался легкий шепот дозорного: «Командир, 50 метров впереди восемь немцев, свернули с дороги, идут по краю посадки прямо на нас. Толпой идут, не осматриваются».
«Противник между нами и дорогой. Идут беспечно. Явно не спецы», – оживился Шелест и мгновенно отдал приказ: «Турист, работаем засаду! Пропускаешь немцев на нас, будут отходить – добьешь». Затем повернулся к остальным разведчикам: «Парни, на нас идет группа, восемь немцев, схема засады стандартная, огонь по моей команде, на флангах – не допустить отход противника в зеленку...»
***
Все случилось очень быстро. Когда вражеская группа «затянулась» в расставленную ловушку, Шелест скомандовал: «Огонь!» И сразу же с фланга начал работать пулемет, открыли огонь разведчики. Полетели гранаты. Было слышно, как командир немцев скомандовал: «Всем отход!.. Назад!.. Быстро!..» Но там их встретил огонь головного дозора.
Минуты три боя и все было кончено: двое раненых, но ходячие, один из них командир группы, капитан, другой – солдат, остальные были убиты...
***
Когда подвели пленных, Шелест без всяких предисловий жестко поставил условие: «Если пойдете с нами и ответите на все вопросы, гарантирую жизнь. В противном случае вы нам не нужны…» И капитан, и солдат согласились.
Тем временем разведчики быстро досмотрели двухсотых. Документов при них не оказалось. Оружие интереса не вызвало. Скрутили французский прицел ночного видения и тепляк, забрали кое-что из боеприпасов, рации и телефоны, у кого они были.
Затем группа почти бегом откатилась примерно на два километра и «растворилась» в зеленке. Заняли круговую оборону. Перевели дух. Пленных перевязали, вкололи промедол.
Шелест накоротке допросил капитана. Выяснилось, что это была разведгруппа бригады территориальной обороны. В ее задачу входило уточнить контуры нашей обороны, расположение огневых точек и средств огневого усиления, корректировать артогонь.
«Что означают точки и цифры напротив них?» – спросил он, показывая капитану обнаруженную у него в планшете электронную карту. Тот ответил: «Это промежуточные точки маршрута, а цифры – номера маршрутов». «То есть, – удивился Шелест, – маршрутом к этому перелеску вы ходили уже два раза, этот третий?» Капитан подтвердил: «Да, ваших здесь до сих пор не было, не ожидали, что вы так далеко заберетесь…» Cтало понятно, почему так «необычно» для разведки шла эта группа: «Отсутствие специальной подготовки. Это нам повезло. Была бы спецура, пришлось бы попотеть».
То, что он услышал дальше, заставило его забеспокоиться. Со слов капитана, немцы запланировали в ближайшие два-три дня нанести удар по батальону, прорвать его оборону и далее развивать успех с целью охвата передовых частей и соединений нашей армейской группировки. Для этого в поселке уже сосредотачивается усиленная батальонная тактическая группа: «Пехота размещается в зданиях местной школы, администрации и по домам. Техника стоит там же». Одновременно будут производиться отвлекающие атаки по нашим лево- и правофланговым батальонам.
«А у нас и полноценной роты нет…» – помрачнел Шелест, отошел в сторонку, чтобы его не слышали, и вышел на связь с комбатом...
***
На командном пункте батальона капитан повторил слово в слово, что рассказал Шелесту. И о задаче своей группы, и о намечавшемся ударе по батальону, и о боевом составе БТГр.
Дополнительно он сообщил о дислокации подразделений бригады, штатной структуре и вооружении, об организации связи, о порядке ротации, системе постов и минных полей, а также о месте расположения передового пункта управления бригады.
А еще он рассказал, что перед выходом на задание им выдают таблетки «Сделано в Германии». Как оказалось, у них это весьма распространенная практика. После приема этих таблеток боец долго не устает при значительной физической нагрузке. Одновременно у него притупляется чувство страха и боли, что позволяет «свободнее» действовать на поле боя под интенсивным огнем противника.
«Другое дело, что у этих таблеток есть множество побочных эффектов, в том числе и привыкание, но кого это на войне интересует», – закончил капитан.
Его увели. Воцарилась тревожная тишина. Шелест повернулся к комбату: «Разрешите, я туда сбегаю. Понаблюдаю, что да как. Может, что интересное высмотрю. Начальство все равно подтверждение потребует. Не поверит сведениям капитана».
По нахмурившемуся лицу комбата было видно, что он сильно встревожен, но старается не подавать виду: «Шелест, это очень опасно. Вам повезло, что вы на месте стояли и первые их увидели. Идти в поселок нельзя, много войск, спалитесь, там все и останетесь. А ты мне здесь будешь нужен со своими разведчиками. И в любой момент. Мы не можем сказать наверняка, что у нас есть в запасе два-три дня, о которых говорил капитан...»
Но тот не унимался: «Да я пойду одним дозором – четыре человека всего. Остальные останутся здесь. Расставим их по позициям. Вместо меня командовать будет Кубань, мой заместитель. А я быстро, туда и обратно».
В конце концов комбат сдался: «Хорошо, иди. Только одна нога здесь, другая там. И без приключений. Зря не рискуй. Ты должен вернуться…»
***
С собой Шелест взял наиболее опытных и физически подготовленных бойцов. Каким маршрутом идти ему подсказал, сам того не сознавая, пленный капитан. Он решил зайти к противнику по одному из старых маршрутов разведгруппы теробороны, справедливо полагая, что вероятность сюрпризов там минимальная – противник уже привык к частым проходам своих разведчиков, а со стороны трудно понять, кто идет, так как экипировки мало чем отличаются друг от друга. «Здесь главное, не встретиться с немцами, что называется, лоб в лоб», – подытожил он.
В итоге добежали до поселка без приключений, хотя немчуры вокруг было полным-полно. Подобрались по посадке почти к окраинам. Отсюда очень хорошо просматривалась местная школа. Понаблюдали. Техники и войск там действительно было много. Во дворе и вокруг школы стояли БМП, БТР, шесть танков, а в самой школе находилась пехота. Техника виднелась и вдоль улицы по обеим сторонам, и во дворах домов, насколько можно было просмотреть в бинокль.
«А народу-то здесь, как на демонстрации какой», – прошептал Шелест и со словами: «Прикройте меня, если что» перескочил через дорогу, скрылся в кустах перед школой, затем почти в наглую позаглядывал в окна и нырнул обратно в кусты.
Тем временем ошалевшие от такой дерзости разведчики держали на прицеле окна и угол здания школы, изготовившись в любой момент открыть огонь по врагу.
«Там одни немцы, уходим» – тихо выдохнул он, вернувшись к своим. Его лицо светилось почти детской улыбкой, хотя руки от выброса адреналина в кровь еще слегка подрагивали. Разведчики отошли вглубь посадки и замаскировались.
«Ну ты, командир, и даешь!.. Кто бы рассказал про такое, ни в жизнь бы не поверили…» – развели руками подчиненные.
Шелест улыбнулся и вышел на связь с комбатом: «Сведения капитана подтверждаются. Предлагаю нанести удар. Могу корректировать…»
«Удара не будет, там школа, нам не разрешат, это не наш метод. Возвращайся», – недовольно отреагировал комбат.
«Что значит, не наш метод? – зашумел Шелест. – Детей в школе нет, только техника и пехота. Проверял лично».
В ответ из радейки донеслось: «Шелест, радиоэфир не место для дискуссий!.. Ты свою задачу выполнил… Возвращайся… Конец связи...»
***
Ближе к полудню позиции батальона в центре атаковал взвод штурмовиков на БМП. Шелест сразу же поднял свой Mavic. Противник был как на ладони. Наши открыли огонь, и немцы разбежались в разные стороны по фронту, но затем быстро отошли, собрались, погрузились в «бэхи» и уехали. Пехотинцы попытались «убить» их из РПГ, но не попали.
«Был бы у меня ПТУР, развалил бы их точно, тут всего-то 600 м. Но, увы, у нас нет ничего противотанкового. А жаль», – расстроенно подумал он и связался с комбатом: «Похоже, это разведка боем, проверяли оборону, выявляли огневые точки и нашу реакцию на их действия. Очевидно, готовятся к прорыву. А немцы или все обкуренные, или под боевой фармакологией, о которой пленный капитан рассказывал. По ним стреляют, а они спокойно так расхаживают по полю и даже не пригибаются…»
***
Часа через полтора по окопам и домам начал работать немецкий Т-72. Сначала он стрелял с закрытой огневой позиции, затем выкатился прямо в поле и начал бодро разбирать оборону прямой наводкой, снаряды летели один за другим. Выстрел, почти мгновенный прилет и мощный взрыв. Все вокруг содрогается. Летит земля. По брустверам шьют осколки. От близких разрывов осыпаются местами окопы и блиндажи. Трещат стены домов, выпадают обломки бревен и камня, с крыш цветной россыпью спадает черепица. Уже пару домиков стояли без крыши и с полуразрушенными потолками. По счастью, из наших там никого не было.
Вперемешку с танковыми выстрелами прилетают кассетные снаряды крупного калибра, которые с треском рассыпают свои осколочные «бочонки» по всему периметру обороны.
«Тоже тактика, вполне себе рабочая, – анализировал Шелест, наблюдая работу танка и его последствия. – Сначала давят на психику танком, что действительно серьезно, а затем, когда пехота не выдерживает и начинает выпрыгивать из своих укрытий, уничтожают ее противопехотными кассетами… Вот только, где наша артиллерия?.. Где контрбатарейная борьба?..»
Он поднял Mavic, завис над танком, понаблюдал, как тот стреляет, вышел на связь с комбатом.
Тот, сильно на взводе, сиплым, сорвавшимся от долгого крика голосом с трудом прохрипел: «Шелест, связаться с артиллеристами не могу, нет связи. У соседа справа должен быть корректировщик артогня от бригады. У него наверняка есть связь со своими. Попробуй отработать через него. А я буду стучаться в бригаду».
После нескольких попыток Шелесту все же удалось связаться с корректировщиком от бригады: «Нас обстреливает танк. Прошу огня артиллерии. Я в воздухе над ним... Передаю координаты… Стреляйте, я наблюдаю... Готов корректировать…» В ответ услышал нечто странное: «Сейчас поднимем птичку и поработаем».
В итоге артиллерия к бою так и не подключилась, а танк, расстреляв весь боекомплект, ушел восвояси. Вместо него приехал другой. И все повторилось. Пока связывались с артиллерией бригады, пока они определялись свой это танк или чужой, пока наводились, танк доразобрал прямой наводкой два уже частично разрушенных домика, отошел за посадки, оттуда дострелял боекомплект и откатился перезаряжаться.
Вся эта ситуация напомнила Шелесту рассказы ветеранов спецназа времен чеченской войны, когда они, работая в интересах мотострелковых соединений, обнаруживали цели и затем бегали по мотострелкам, пытаясь передать им эту информацию или выпросить у них минометы и артиллерию, чтобы поразить эти цели.
«Да, почти три десятка лет прошло после Грозного, а ничего не изменилось. Ничему пехота учиться не хочет. Вот только пацанов кладем почем зря. И когда только умнеть начнем», – сокрушался он.
***
Когда танки врага свою задачу отработали, по траншеям начали методично бить 120-мм минометы. Синхронно с ними прилетали кассетные снаряды. Шелест запустил Mavic и вскоре обнаружил огневые позиции минометной батареи противника.
Учитывая предыдущие неудачные попытки взаимодействия с артиллеристами бригады, он отправил Хруста с радиостанцией к дороге в 3-5 км к востоку от позиций с задачей «ловить» проезжающие мимо бронетехнику и артиллерию и просить поработать в интересах батальона, а сам в очередной раз стал искать связь с пехотной артиллерией.
Добежав до дороги, Хруст почти сразу же увидел проезжающую мимо батарею Д-30 десантников. Остановил УАЗ с командиром батареи: «Товарищ майор, можете пострелять по координатам, а то нам скоро хана придет. Немцы сначала танками дома складывали, теперь минометами окопы равняют. Еще немного и разберут на... Вот связь с командиром», и всунул в руки ошарашенному офицеру радиостанцию.
Шелест пояснил десантнику сложившуюся обстановку в батальоне и про организацию взаимодействия с артиллерией: «Минометы я вижу, могу корректировать огонь, но связи нет никакой, а жить хочется, и не только мне…»
Майор все понял сразу: «Потерпи немного. Мне только выставиться надо и через несколько минут открою огонь. Давай координаты целей…»
Спустя 20 минут от минометной батареи остались одни «головешки». На позициях установилась непривычная тишина. Шелест дал отбой, поблагодарил десантников за помощь. Майор скромно так ответил: «Ничего, одно дело делаем, разведка! Обращайтесь, если что…» Артиллеристы в мгновение ока свернулись и уехали.
***
Между тем Шелест прекрасно понимал, что все эти действия противника являются не чем иным, как подготовкой к настоящему бою. Он вышел на связь с комбатом, доложил ему об уничтожении минометной батареи и свои соображения: «Батарею десанты разобрали в хлам. Я давал им корректуру. А они кидали и кидали туда. Много чего накидали. По времени работали достаточно, чтобы их накрыли. Ничего не боятся. Респект… По всему видно, что немцы работают по учебнику. Значит, на рассвете они пойдут в прорыв и именно на левом фланге, как наиболее сложном для нас участке обороны. И пусть там минное поле, но его можно и почистить. Если утром будет тихо, я схожу туда, посмотрю на его состояние».
Комбат был в достаточно хорошем расположении духа, во всяком случае, Шелесту так показалось. «Не переживай, отобьемся! – довольно бодро ответил комбат. – Через полчаса жду тебя в штабе».
***
Когда Шелест спустился в подвал дома, где располагался штаб батальона, там уже все были в сборе и ждали только его. Комбат представил его командирам и начал постановку задачи: «Противник силами усиленной БТГр будет прорывать нашу оборону… Для отражения удара нам придали батарею Д-30, батарею 120-х минометов и батарею «Гвоздик». Подошли расчеты ПТУРов. Дали мобильный резерв десантников. Правда, всего взвод, но на своих БМД. Кроме этого, в наших интересах будут работать батарея «Градов», армейская авиация... Все свои задачи знают, повторяться не буду. За оборону левого фланга, там взводного ранило, будет отвечать Шелест... – комбат повернулся к нему и продолжил. – Вся пехота в опорнике поступает в твое распоряжение. Подробности о взводе тебе даст начальник штаба после совещания. Три расчета ПТУРов и половину всех труб тебе передаю. Пришли своих бойцов в помощь. Один минометный взвод работает на тебя. Связь с ним тебе дадут позже… – комбат вновь обратился ко всем присутствующим. – Что касается артиллерии и всего остального, работаете через меня... И, главное, держать фронт!.. Танки и БМП близко не подпускать… Больше работайте ПТУРами... Четко давайте координаты целей для «Градов» и артиллерии... И всегда будьте на связи. Старайтесь сохранять непрерывность управления. В этом залог успеха... Ну, с Богом, парни, разошлись!..»
От услышанного Шелест немного взбодрился. К тому же дали прямую связь с целым минометным взводом. «Ну что ж, жить, вроде бы, можно» – с удовлетворением подумал он, возвращаясь в свою траншею.
***
Вернувшись на место, он отправил разведчиков за ПТУРами. Затем, немного поразмыслив, на особо опасном направлении выставил дальний дозор, обошел траншеи, посмотрел, как устроились пехотинцы, проверил их готовность к войне, познакомился с командирами отделений.
Проходя по окопам, Шелест шутил и подбадривал солдат как мог, всем своим видом стараясь продемонстрировать уверенность в успехе будущего боя. Он и его разведчики знали то, чего еще не знали и не могли знать солдаты этого мотострелкового взвода, которые теперь подчинялись ему, офицеру армейского спецназа. И теперь он отвечал не только за этот участок обороны батальона, но и за жизнь этих солдат и жизнь своих парней. Между тем бой предстоял тяжелейший – противник многократно превосходит батальон по численности и огневым средствам. Не все выйдут из боя живыми…
***
Вскоре подтянулись расчеты ПТУРов и сопровождавшие их разведчики, Шелест наметил для них позиции, выделил Дыню и Зарю для обеспечения связи и огневого прикрытия в бою. Оставшихся разведчиков решил держать при себе в качестве «крайнего» резерва.
Прокачал связь с командиром минометного взвода. С ним уточнили вероятные направления стрельбы, ориентиры, порядок целеуказания и корректировки огня.
Затем собрал командиров отделений взвода, старшего группы ПТУРов и своих разведчиков. Еще раз проговорил возможный расклад предстоящего боя, задачи каждого, порядок действий в бою, организацию взаимодействия и связи, обеспечение боеприпасами, эвакуацию раненых и убитых, уточнил позывные: «И, главное, не подпускать немцев на дальность броска гранаты, держать их хотя бы на дистанции 150-200 м, чтобы можно было уверенно работать по ним минометами. Активнее маневрируйте огнем своих отделений. Помните, ваша задача, как командиров, управлять, а не стрелять, для этого есть подчиненные. Стрелять самому только тогда, когда по-другому уже нельзя... Связь со штабом батальона – через меня… В случае моего выхода из строя за меня остается Кубань, вместо него Турист, следом Сайгон, ну а дальше, как получится…»
«Вопросы есть?.. Вот и все, парни, будем считать, к бою подготовились… Теперь ждем утра... Проверяйте посты и наблюдателей, чтобы не спали... Остальным отдыхать... И еще, – Шелест выдержал паузу, – всем выжить завтра…», – закончил он постановку задачи и доложил комбату о готовности к бою.
***
Когда все бойцы разошлись по своим местам, разведчики резерва стали укладываться спать в командирском блиндаже. Против обыкновения, никаких шуток-прибауток, никаких анекдотов слышно не было. Все сосредоточенно молчали, погрузившись в свои мысли. Думали, что будет с ними завтра, как сложится бой, сумеют ли они выжить или придется умереть…
Змей тихо спросил: «Командир, разреши закурить, очень хочется, а выползать в окоп лень, только пригрелись…»
Шелест молча кивнул. Его также одолевали разные тревожные мысли. Он вышел из блиндажа и сразу же оказался в предрассветной ночи. Луна уже спустилась ближе к темным посадкам. Черное небо начинало бледнеть и на его фоне звезды приобретали причудливые разорванные очертания. От свежего предутреннего ветерка опорник устало шумел кустарниками и ветками редких посадок. С низин тянуло белесым туманом, который плотно укутывал позиции батальона, прилипал к купам кустов, ветвям деревьев, к солдатам. Одежда на бойцах отяжелела каплями воды, отданных туманом. Оружие покрылось холодной испариной. Стояла настороженная предрассветная тишина.
Шелест отметил, что никто из солдат не курил, не спал и, похоже, даже не вздремнул,несмотря на самый сонливый час перед рассветом. Все напряженно и опасливо ожидали удара противника.
Ему самому совершенно не хотелось спать. Он переживал за будущий бой, все ли у него получится, все ли он сможет сделать, чтобы удержать позиции, как поведут себя солдаты, которых он совершенно не знал.
***
Ему вспомнился недавний бой семи десантников в одном из сел. Вместе с ними там стояли два десятка мобилизованных из местных. Когда противник атаковал позиции превосходящими силами, они не выдержали натиска и разбежались кто куда. В результате десантники остались одни против роты немцев. Их тогда вытащили. К ним на помощь прорвался мобильный резерв на БМД. К этому времени два десантника погибли, остальные были ранены, но фронт держали. Парни резерва забрали всех на броню и выскочили из кольца окружения. И туда сразу же отработали «Грады». Оставшиеся после удара немцы откатились на исходные. Затем наши завели на опорник еще один взвод…
***
«Вот такая она, современная позиционная война, – сказал себе Шелест. – В конечном итоге, успех боя зависит от солдата, и только затем от управления и огневой мощи. Да, каждый солдат по-разному реагирует на изменчивую обстановку боя и по-разному пытается выжить на войне, понимая, что жизнь одна, и второй не будет. Кто-то ищет свое спасение в уничтожении врага, как источника своего страха, совершенно пренебрегая какой-либо осторожностью, полагая, что всякая попытка сохранить себя в бою делает его слабым и зависимым от смерти. Другой же, наоборот, будет искать любое маломальское укрытие и ныкаться туда со своим страхом при каждом снаряде или каждой пули, пролетевших где-то рядом с позицией. Третий, поведет себя крайне расчетливо, осмотрительно, сознавая, что смысл каждого боя, помимо истребления врага, это еще и не стать кормом для червей».
На этом месте своих размышлений Шелест сформулировал парадоксальную мысль: «Любой бой идет не за жизнь, он идет против смерти, против смерти своей и своих солдат…»
***
«Еще немного, и туман сойдет, тогда и должны начать, – неожиданно для себя прошептал Шелест. – Да куда они денутся, начнут, непременно начнут. Столько сил собрали. Еще сутки держать их без дела уже опасно. Риск велик…»
«Вот ведь параллели войны, ждем атаки врага прям как в 1943 году наши ждали удара фашистов на Курской дуге», – усмехнулся он в своем нетерпении.
Наконец, в радейке раздался взволнованный голос дозорного: «Наблюдаю большую колонну танков и пехоты на БМП и БТР... Командир, они прошли минное поле... Там нет мин!..»
«Кубань, принял! Сворачивайтесь и дуйте на позиции», – спокойно и даже неторопливо скомандовал Шелест, посмотрел на часы и вышел на связь с комбатом: «Все, началось!.. Немцы пошли на прорыв… Они прошли минное поле… Поднимаю Mavic, буду уточнять силы и направление удара. Работаем…»
Комбат отреагировал мгновенно: «Понял тебя, Шелест! Главное, держи фронт! ПТУРы не жалей. Еще подброшу. Не забывай про взвод минометов. Он твой. Артиллерией буду помогать. Давай цели и корректуру... Надеюсь на тебя, разведка!..»
***
И грянул бой. Расчеты ПТУРов и разведчики жгли танки и БМП, артиллерия и «Грады» останавливали пехоту и уничтожали бронированные машины. Поля перед позициями батальона «заполнялись» разбитой техникой. Кругом валялись убитые и раненые немцы.
Громадные хлопья пыли, черного и сизого дыма от горящей и чадящей «брони», от разрывов снарядов и мин застилали все небо и солнце, лучи которого с трудом пробивались к позициям батальона, отчего было сумрачно и особенно тоскливо. Картину жизни и смерти дополнял напружиненный, горячий воздух, который будто шуршал и раскачивался над окопами, и казалось, что его можно потрогать рукой.
Между тем противник, не считаясь с потерями, все рвался и рвался вперед. Его артиллерия работала без остановки, без перерыва. Снаряды разных калибров летели и летели, стараясь разобрать позиции батальона и загнать их защитников в укрытия. Однако батальон стоял, стоял намертво. Комбат умело маневрировал огнем приданных сил минометов, артиллерии и «Градов». И вражеская пехота топталась на «открытке», неся при этом огромные потери, но назад из-под огня не откатывалась, а настойчиво пыталась прорваться к траншеям батальона.
Шелест в очередной раз вспомнил слова пленного капитана, что противник массово применяет боевую фармакологию, как и в годы Великой Отечественной войны.
***
В какой-то момент немцы все же смогли проскочить на броне рубеж открытия стрелкового огня и спешиться. И все из-за того, что для создания сплошного многослойного огневого поля не хватало огневых средств.
Бой рассыпался на перестрелки с отдельными небольшими группами пехоты противника, разбросанных по всему фронту опорного пункта и частично отсеченных нашим артиллерийским огнем от путей отхода.
Теперь требовалось во что бы то ни стало удерживать их на дальности минимум 150-200 м от окопов и методично уничтожать минометами, группу за группой.
Понимая это, Шелест чеканным, стальным голосом отдавал приказания солдатам. Спокойно и даже неторопливо наводил минометы и артиллерию на приоритетные цели. Это вселяло в бойцах уверенность в победе, уверенность, что они выживут в этом бою.
И все получалось, солдаты стреляли, мины и снаряды падали куда надо, а немцы обнулялись, так и не дойдя до «красного» рубежа.
Он тогда задумался: «Вот если подсчитать, сколько на нас выбросили металла сегодня, то по всяким там умным расчетам продолжительности жизни солдата на поле боя наш батальон уже давно погиб полностью. А батальон все еще сопротивляется, борется, он не хочет умирать. И он не просто отбивается, а буквально перемалывает пехоту и технику врага словно жернова на мельнице, безостановочно и неумолимо…»
***
Усталость бойцов и от этого напряженность в окопах росла с каждым часом. Появились убитые и раненые. Шелест уже перестал отслеживать, сколько времени идет бой. Ему начинало казаться, что выдержать такое давление боя нет никакой возможности, но он гнал эти мысли от себя, стараясь сохранить хладнокровие и уверенность в себе. Он убеждал себя, что его не сразит ни пуля, ни осколок, что он не должен умереть в этом бою, более того, он не имеет права умереть – он отвечает за весь левый фланг обороны батальона, от него сейчас зависит жизнь и смерть теперь уже не только его солдат, а жизнь и смерть всего батальона. «В общем, погибать совсем некогда, немцев еще надо перебить да пацанов сохранить», – сказал он себе и улыбнулся.
***
Шелест видел весь бой целиком и понимал, что противник не может долго расходовать так много людей и техники, и скоро наступит перелом, он остановится, отойдет. Главное сейчас перетерпеть, устоять на позициях, не подпустить пехоту на дальность броска гранаты, сохранить в резерве хотя бы одну тройку разведчиков с пулеметом. Именно поэтому, несмотря на ежеминутные просьбы о помощи пехотных сержантов, он укреплял своими разведчиками опасные участки только в случае крайней необходимости. Тем не менее, вскоре Кубань, Турист и Сайгон уже командовали отделениями пехоты взамен выбывших командиров, остальные держали связь или заменили раненых и убитых стрелков. В резерве остались только Змей и Шах с пулеметом.
***
Неожиданно оборона на левом фланге его участка резко просела. Даже не просела, а провалилась. Небольшой группе противника «скачком» удалось подобраться на 45-50 м к нашим позициям. Другие прикрывали их огнем и выжидали удобный момент для броска вперед.
«Если они проникнут в траншею, то это прямая угроза обрушения левого фланга обороны, а затем и всего батальона… – лихорадочно соображал Шелест, едва сдерживая удары сердца, норовившего выскочить из груди. – Эх, не дорабатывает пехота, не дорабатывает…»
Спустя мгновение он скомандовал своим разведчикам: «Шах, Змей – за мной на левый фланг. Там немцы в окопы лезут. Взять ленты, гранаты. Кубань – держать фронт. Мы быстро…»
***
И хотя разумом Шелест понимал, что бежать ему никуда не нужно, для этого есть парни и Сайгон, который стоит там с остатками отделения, но какая-то разжатая, безрассудная пружина заставила его действовать.
Он бежал, не оборачиваясь назад и не смотря по сторонам, бежал с обостренным ощущением, что траншея ныряет, падает, проваливается и мелькает у него под ногами, оставляя позади визг пулеметных очередей и осколков. Он мгновенно взмок от жаркого пота, облившего его парным воздухом, насыщенным ядовито-едким запахом тротила и гари.
Он бежал, а в голове огненными толчками крутилась одна единственная тревожная мысль: «Только бы успеть, только успеть!.. Успеть до захода немцев в траншею!.. Только успеть!.. Нельзя не успеть, нельзя!.. Только успеть!..»
***
Подскочили вовремя. Атаку отбивали всего два солдата. Метрах в трех-четырех позади окопа зияла огромная воронка от натовского 155-мм снаряда. Траншея частично осыпалась. Кругом валялись стреляные гильзы, пустые патронные цинки, патроны в пачках. Бойцы, давно утратившие чувство реальности инаходящиеся на пределе своих физических возможностей, стреляли, менялись местами, снаряжали магазины из патронных пачек и вновь стреляли, отдавая себе и друг другу короткие, четкие команды. Делали они это сноровисто, привычно и где-то даже рутинно, как будто впереди у них конвейер войны, а они рабочие, уничтожающие на нем врага. Даже увидев разведчиков, они, ничего не спрашивая, продолжили свою работу.
Им помогал раненый солдат, которому они подбрасывали пустые магазины, когда тот нечеловечески одичавшим голосом кричал: «Дай! Дай! Дай!..», как будто его никто не слышит. С отрешенным, ушедшим куда-то в себя взором, казалось безразличный ко всему внешнему, боец сидел на дне окопа, привалившись к его стенке, и окровавленными руками снаряжал патронами магазины, бросая их затем под ноги своим товарищам. Рядом с ним на земле валялся покореженный пулемет, а вокруг были разбросаны пустая патронная коробка и пулеметная лента, несколько пустых и полных патронных пачек. Увидев Шелеста, он непонимающими глазами уставился на него, затем перевел взгляд на магазины, на пулемет, на пачки патрон. Вновь посмотрел. Задержал на нем мутный, остановившийся во времени взгляд. Из-под шлема по его лицу мелким ручейком стекала кровь. Кровь же струйками текла из носа. Рукав куртки был весь черный от грязи. Он был тяжело контужен. Наконец солдат «очнулся», в его глазах неожиданно сверкнуло что-то яркое, прозрачное, будто утренняя роса в лучах солнца. Он взял новую пачку патронов, магазин и начал с остервенением вгонять в него патрон за патроном.
В самом дальнем углу окопа полузасыпанный землей лежал второй раненый солдат и непрерывно стонал в беспамятстве своего тяжкого ранения. У него не было левой руки по локоть. Ее остаток у плеча был перетянут жгутом, и даже бирка торчала с указанием времени его наложения. Бинты на ране стали почти черными, пропитавшись кровью и окопной грязью. Голова была перевязана большим мотком окровавленных бинтов. По всему было видно, что боец потерял очень много крови.
Когда Шелест увидел эту картину, он едва слышно начал шептать: «Эх, пацаны, пацаны, простите меня, виноват я перед вами, виноват, плохо о вас подумал!.. Сейчас, сейчас вам будет полегче…», и поворачиваясь к своим, громко скомандовал: «Парни, работаем!..»
***
Разведчики быстро заняли позиции и открыли огонь. Немцы залегли. Начали отходить. Шах удачной очередью свалил двух. Уткнувшись лицом в землю, они так и остались лежать. Но остальные добрались до большой воронки то ли от «Смерча» или «Урагана», то ли от авиабомбы крупного калибра и там укрылись. Откатываться дальше назад не стали.
«Никакого страха нет, как пить дать, обкуренные», – только успел подумать Шелест, как рядом с ним пробежала по брустверу очередь фонтанчиков земли, а над головой по ушам пронзительно засвистели пули. Это по нему начал работать пулемет второй группы противника.
«Быстро пристрелялись, мрази, респект. Прям как в фильмах про войну. Так ведь и прицелиться толком не дадут», – он пригнул голову и сместился влево, осмотрелся: «Змей, попробуй вон за теми кустами пробраться во фланг к немцам, а мы с Шахом тебя прикроем, прижмем их. Пока они на нас смотреть будут, ты им гранату закинешь. Там всего-то человека три-четыре, не больше. Главное, задницу не выставляй, а то срежут на… !..» Затем обернулся к пехотинцам: «Бойцы!.. Оттащите раненых в блиндаж к медикам!.. И быстро, быстро!.. Пацан без руки помрет скоро… Быстро!.. На обратном пути захватите пару цинков и гранаты, а мы повоюем…»
***
Как только Шелест, стараясь заглушить стрелкотню и разрывы снарядов и мин, закончил отдавать распоряжения, на бруствер рядом с его головой легким шлепком упала граната и слегка утонула в рыхлой земле. С криком: «Граната!» он нырнул вниз. Но… взрыва не последовало. Он поднялся. Змей уже отползал от траншеи. Шах продолжал вести огонь из пулемета и, похоже, ничего не слышал. Пехотинцы распластались на дне окопа. А на бруствере «молча» лежала натовская граната. Чеки у нее не было, но предохранительный рычаг «стоял» на своем месте, не отскочил. Недолго думая, уверенным, четким движением руки он зажал рычаг, затем левой рукой достал из кармана контровочную проволоку, вставил в отверстие для чеки и закрутил. Все, теперь она не опасна. Прикрывая собой гранату, очень осторожно выкрутил запал и в изнеможении прислонился к стенке окопа.
Только сейчас Шелест осознал, что ему в очередной раз крупно повезло. Ноги его все еще норовили предательски согнуться в коленях. Он весь взмок, по лбу и щекам растекались ручейки липкого пота. Неожиданно вспомнились слова из прочитанного когда-то стихотворения десантника Сергея Лобанова: «Даже в самых яростных боях место есть для милости Господней: пуля в бруствер – значит, не твоя, жив остался – значит, не сегодня». «Это ж надо, как память работает, когда страшно и жить хочется», – молнией пронеслась мысль в его голове.
Собравшись с силами, он выпрямился, вытер рукавом куртки с лица пот вперемешку с грязью, посмотрел на остолбеневших пехотинцев, улыбнулся: «Вставайте, лежебоки, задницы простудите, кашлять потом гемором будете, быстро займитесь ранеными» и повернулся к Шаху. Тот короткими точными очередями не давал врагам дальней группы поднять головы и периодически бил по воронке. Шелест крикнул: «Шах, я беру воронку, бей по остальным», прицелился и дал короткую очередь. Фонтанчики пуль так и забрызгали плотной стайкой земли по верху воронки. «Теперь не высунутся, гаденыши», – ругнулся он и, продолжая наблюдать за противником, вышел на связь с командиром минометного взвода: «Макс! Я, Шелест... Цель – пехота… Координаты… Готов наблюдать…». Уже через минуту первая мина на редкость удачно попала в дальнюю цепь противника прямо посредине между двумя группами. Немцы шарахнулись в стороны. Шах дал очередь, вторую… Фигурки попадали. Шелест передал: «Макс, отлично! Можно серией, четыре… Затем – дальше 50, левее 30, еще четыре, без пристрелки… Наблюдаю…»
***
Тем временем Змей подполз к воронке метров на 25-30 и забросил туда гранату. Раздались крики и стоны. Змей бросил еще одну гранату. Воронка затихла.
«Ну вот и все, хана вам, мрази», – сказал себе Шелест и с удовлетворением окинул взглядом поле боя. Он радовался, что все получилось, что минометчики, Змей и Шах уничтожили немцев, которые пришли сюда, чтобы убить его, убить Змея и Шаха, убить всех, кто стрелял из траншеи. Он еще никогда не ощущал такого безжалостного, всепоглощающего чувства ненависти к врагам. «Но главное, – Шелест жестко остановил свои мысли и чувства, – атаку отбили, противник откатывается. Теперь держать фронт, держать огнем и зубами…»
Вернулся Змей. Шелест обнял его: «Молодца!.. Красавчик!.. А я тут гранату словил, не взорвалась... Чуть в штаны не наложил… Вон, руки до сих пор трясутся... Господь Бог помог, отвел беду!..» и, повернувшись к Шаху, добавил: «Парни, остаетесь здесь с пехотой. Что делать, знаете… Рассчитывайте на себя… В резерве теперь только я один… Держитесь!..»
***
Слегка пригибаясь, Шелест стал пробираться к своему НП в центре позиции. Он вдруг увидел то, чего не заметил, когда бежал на левый фланг траншеи – разрушенные местами брустверы, заваленные и покосившиеся окопы, поломанные и торчащие в разные стороны доски траншейных щитов и бревна перекрытий, раненые, лежащие в ровиках и ходах сообщения, санитары, которые их выносили к медикам. Ему даже пришлось перешагнуть через тело убитого, ткнувшегося ничком в землю. Под ногами ворохом хрустели стреляные гильзы. Повсюду валялись пустые патронные цинки. Над головой с визгом проносились пулеметные очереди, временами дробно отстукивая по брустверам и сшибая с их гребней комки земли. Из мелких ходов сообщения открывалась картина боя. Земля вокруг окопов была распахана, разворочена снарядами и минами, то тут, то там зияли чернеющие рваные ямы воронок с ядовито-желтым дымом над
Ему бросился в глаза молоденький солдатик, прислонившийся спиной к стенке траншеи и свесивший набок голову. Лицо бойца было тихим, задумчивым, как будто его сморило от усталости, и он лишь на минутку присел, чтобы перевести дух. Шелест даже взялся пожурить его, мол: «Хватит сидеть, еще не вспотел, а уже отдыхаешь, пора поработать», но вовремя осекся – заметил темное пятнышко запекшийся крови в районе виска. Оно говорило о том, что солдат уже мертв. Он нагнулся к нему, машинально пощупал пульс на шее, убедился, что его сердце больше не бьется, закрыл ему веки, и перекрестил: «Спи спокойно, брат!.. Ты убивал врагов, защищая Родину, значит, ты погиб не зря!.. Мы тебя не забудем!..»
Он впервые за все время войны особенно ясно прочувствовал все величие подвига наших солдат, намертво вставших на пути многочисленного врага.
***
Пронзительно просвистев над головой Шелеста, возле НП с хрустом разорвались три мины 120-го миномета, образовав треугольник накрытия. Его жестко толкнуло в грудь что-то жаркое и упругое, откинуло к стенке окопа, который вдруг круто сдвинулся куда-то вбок. Звон ударом наполнил голову, ядовитая смесь воздуха, пыли и тротила забила легкие. В бруствер залетело несколько больших осколков. Комья земли зашлепали по его плечам. Он зашелся в кашле от удушающего своей ядовитостью тротиловой гари.
Буквально через 30-40 секунд по окопу начал бить скорострельный автомат немецкой БМП-2, которая успела выскочить на дистанцию действительного огня. Бруствер в момент будто метлой смахнуло вниз. Земля с грохотом лавиной посыпалась на головы и плечи пригнувшихся солдат. Окоп заполнило густым, едким дымом и облаком взметнувшейся земли и пыли.
«Синхронно работают, прям респект», – мелькнуло в его сознании. Он выглянул из окопа, мгновенно оценил обстановку и нырнул назад. Связался с противотанковой группой: «Дыня, твою…, броня перед НП, бьет по окопам, пропустили…, сжечь ее на…, немедленно!..» Затем вышел на связь с Максом: «Цель – пехота, строго перед моим НП, дальше 200, дай серию, четыре… Готов наблюдать…»
Он почти кричал в рацию, потому что был оглушен, но ясно сознавал, что нужно делать и какие команды кому отдавать.
«Вроде бы пронесло, – просквозила у него шальная мысль. – Теперь воды бы, воды бы еще холодной глотнуть… Во рту словно пустыня, пересохло все…»
И в этот момент один из пехотинцев, что называется, сорвался, зашелся в истерике на всю траншею: «Что, лейтенант, захотел себе еще одну звездочку на погоны!? Я не хочу тут подыхать. Давай отойдем! Командуй, что же ты молчишь! Нас тут всех перебьют!..»
Обернувшись к солдату, Шелест увидел его глаза, округлившиеся, стеклянные. Они смотрели на него пустым, одурелым, полного животного ужаса взглядом. Рот у бойца перекошен гримасой страха, руки дрожат, автомат волочится на ремне стволом по земле. Еще немного и у него полностью отключится сознание, заставит его разум покориться страху и тогда все, начнется паника у него, начнется паника у других солдат и гибель всех, кто находится в окопе, а затем и остальных, в других окопах...
Нужно действовать. И действовать решительно, так как именно он отвечает в этом опорнике и за живых, и за мертвых. Шелесту сразу вспомнилась фраза из очень хорошего фильма «Прорыв», ее он и произнес: «Если ты обделался, пойди в дальний окоп и застрелись как человек. Я скажу, что ты в бою погиб». И еще от себя добавил бойцу: «Или я тебя сам застрелю, если побежишь с позиции. А родным скажу, что ты трус и предатель». И сразу же для приведения солдата в чувство он аккуратно «взбодрил» его ударом в челюсть. Тот отшатнулся, уронил автомат, руками прикрыл лицо, из разбитой губы и носа потекла кровь. Солдат стал вытирать рукой лицо. Кровь размазывалась по лицу еще больше. Он посмотрел на руки, увидел кровь, помотал головой, начал приходить в себя. Взор солдата уперся в Шелеста. И вдруг в его глазах стала проявляться осмысленность, его взгляд начал проясняться обыкновенной человеческой тревогой. Боец ахнул будто первый раз его видит: «Товарищ лейтенант! Вы…»
Шелест выдохнул, повернулся ко всем в окопе и крикнул, что есть силы, стараясь перекричать стрельбу и разрывы: «Застрелю, на…, каждого, кто побежит!.. Это касается всех!.. Всех касается!.. Родным скажу, что трус и предатель!.. Трус и предатель!.. Все по местам!.. Всем воевать!..»
Он вдруг понял, что только угроза более очевидной смерти сейчас, в эту минуту, могла заставить солдат продолжать вести бой, когда риск погибнуть, безусловно, был велик, но была возможность и выжить. Он же не оставлял никому ни малейшего шанса на жизнь, и угрозы его были более чем реальны.
Солдат тем временем затих, выпрямился, разум окончательно победил страх. Подобрал автомат, передернул затвор, встал к ячейке, начал стрелять. Остальные бойцы, преодолевая свои страхи, вернулись к боевым местам. Напряженность в траншее сошла на нет. Шелест почувствовал, что управление восстановилось, солдаты стали слушать команды и выполнять их, возвращая подразделению боеспособность. А боец этот потом неплохо так повоевал. Вполне достойно.
***
Уже в самом конце дня комбат задействовал свой последний резерв – взвод десантников на БМД. Но именно они и переломили исход боя в нашу сторону. Немцы выдохлись и начали отходить.
«Наконец этот нескончаемый бой закончился», – с облегчением подумал Шелест. Но радости жизни у него почему-то не было. Наоборот, после всех событий этого дня, он всем своим естеством ощущал, что перешагнул в этом бою через что-то новое для себя, и это новое одновременно толкало его к разрушающему состоянию ненависти к врагу, что плохо, и к состоянию абсолютной уверенности в своей силе, какое он испытал, когда командовал солдатами, когда направлял огонь артиллерии и минометов по танкам и пехоте противника, и когда у него все получалось. Поймал себя на мысли, что он будто бы жалеет, что бой кончился. «Этого не может быть! – всполошился он. – Бред какой-то! Разве можно вновь желать боя, вновь испытывать судьбу?! Ведь сегодня всем, кто остался жить, просто повезло выжить. Дело случая. Мне тоже повезло пожить дольше других… А тому парнишке в траншее… Ему не повезло… И меня могут убить! Если не завтра, то в другой день… Это как фартанет...»
***
Пока разведчики добивали последних упоротых, которые не хотели сдаваться в плен и отстреливались, а пехотинцы начали приводить в порядок траншеи, Шелест решил поднять коптер и посмотреть на поле боя сверху.
От увиденного он пришел в ужас: сколько же перед позициями лежало мертвых и растерзанных тел. И дальше, куда ни кинь взглядом, везде горящая и чадящая техника врага – не менее двух десятков БМП и БТР разных типов, штук пять танков Т-72, и везде вокруг них серые комочки немцев.
«Да тут половина БТГр горит, если не больше», – воскликнул он. Попытался подсчитать убитых, но быстро сбился со счета: «Явно больше сотни... И это только перед нашим опорником, а сколько их лежит перед правым флангом, и на рубежах поражения артиллерией и авиацией. Это же умом можно тронуться. Это ж как надо ненавидеть своих солдат, чтобы так безжалостно гнать их на убой... Совесть-то у тамошних командиров есть?.. Похоже, после таких потерь они сегодня больше не сунутся, да и завтра тоже... Или все-таки найдут еще пехоту?..»
***
Пехоту противник все же нашел. Еще трое суток продолжались атаки, но уже с меньшим накалом и с тем же самым результатом. Все также немцы не доходили до траншей и падали перед ними убитыми в товарных количествах. И с каждым разом и пехоты, и техники в этих атаках становилось все меньше и меньше.
Батальон выстоял, прорыва фронта не допустил. Но какую цену пришлось заплатить... У Шелеста в группе половина разведчиков были ранены. Причем все бойцы, получившие легкие ранения, отказались от эвакуации и продолжали работать на позициях. В самом сводном батальоне погибло почти два десятка солдат.